Тепина

Смешно дураку, что хтонь на боку

Дмитрий Григорьев, кандидат психологических наук, научный сотрудник Центра социокультурных исследований НИУ ВШЭ, отвечает на этот вопрос так:

«Когда света мало, как в североевропейских странах, включая Россию, возникает сезонная депрессия. Все потому, что в гипоталамусе (гипофизе), который принимает солнечный свет, вырабатывается мало орексина. Это такое вещество, которое регулирует циклы сна и бодрствования. Низкий уровень орексинов влияет на все поведение – мотивацию, интересы, планирование, внимание. Человек как бы "сдувается" и ничего не хочет от жизни: у него депрессия. Когда это было обнаружено, канадцы, например, стали выпускать специальные лампочки. Перед ними людям, которые больше подвержены реакции на низкое количество солнечного света, следовало проводить около 20 минут в день.

С другой стороны, российское общество сейчас достаточно атомизировано, что для аффективного состояния составляющих его людей дополнительно плохо. Есть так называемая гипотеза боязливых обезьян. Она заключается в том, что для обеспечения сотрудничества и социальных связей люди предрасположены к страху и тревожности, которые должны купироваться именно социальностью, поэтому генетическая склонность к депрессии с гораздо меньшей вероятностью реализуется в культуре, основанной на коллективистских, а не на индивидуалистических ценностях.

В России на культурном уровне высокая предрасположенность к избеганию неопределенности, а сейчас она, видимо, как никогда давит. Тогда на уровне темперамента нейротицизм (стремление к избеганию новых, непредсказуемых ситуаций), а также характерная для большинства населения слабая интеллектуальная выносливость и оценка вероятностей (основа для конформности) складывается в следующую картину: человеку не хочется думать, это трудно дается. Напротив, хочется получить готовый сценарий, как жить, какую-то "большую идею". Если этого нет – то жизнь обременительная, пугающая».

Почему вообще в России укоренились упаднические настроения?

Многие тенденции в общественных настроениях помогут объяснить не только социологические и психологические исследования, но и культурологические.
Метамодернизм – доминирующая культурная логика современности. Это и попытка нашего поколения преодолеть постмодернизм, и общая реакция на кипящее кризисами настоящее.
В такой ситуации притягательным решением становится восстановление культуры «времени перемен», где ощущалось утопическое томление без ясной цели. Это желание двигаться вперед, не делая решающего шага, может быть описано при помощи понятия метамодернизм. Термин был предложен в 2010 году голландскими философами Тимотеусом Вермюленом и Робином ван ден Аккером в эссе «Заметки о метамодернизме». В статье «Что такое метамодернизм?» они указывают на формирование новой культурной доминанты:

Мы хотели как лучше, а получился метамодернизм

Однако переработка эстетики 1980-х и 1990-х годов в современной российской поп-культуре — это не просто игра в перемены, но и создание новым поколением своего метамодернистского святилища. Юрий Сапрыкин в статье «Непривычная Россия. Молодость в многоэтажках» отмечает:

Но когда же она придумается?

В данном случае – неважно, с помощью двух ли революций или комплекса решений сверху. Вне зависимости от того, отрекается ли новый мир от старого или, насколько возможно, продолжает его, главное – новое начало, опирающееся на то, что остается от прежней системы хозяйствования и социально-политического обустройства прежней страны.

Отбор и отсев того, с чем новая страна пойдет дальше – это самый долгий, самый драматичный, а, судя по постимперскому периоду, и трагический этап жизни новой страны после той, что была перед ней. Важнейшим фоновым компонентом этого процесса является коллективное воспоминание о предыдущей стране, соотнесение себя нынешних с ней, ушедшей. В нашем, российском случае – ностальгия по СССР.

Любое промежуточное состояние обязано прийти к артикулированному завершению, к выпускным экзаменам, если угодно, после которых страна получает своего рода аттестат. Не столько зрелости, сколько самостоятельности – избавленной прежде всего от постоянных попыток соотнестись с предыдущей инкарнацией. Это начало отсчета собственного развития и его результатов не от предшествующей модели, но уже от самих себя. От пути, пройденного «постстраной» на путь собственно страны, окончательно отпустившей предшественницу в историю.

Сохранить нельзя отпустить

Россия после Советского Союза идет по тому же пути, что и сам Союз после Российской империи. Для первых десятилетий СССР путь постимперский, а у нас – постсоветский.
По мнению Юрия Васильева, члена Совета по внешней и оборонной политике, путь после прежней страны, который когда-то обязательно заканчивается, имеет несколько стадий:

Есть основания предполагать, что нынешний, постсоветский период новой России также в целом укладывается в схожий с постимперским, приблизительно сорокалетний цикл – от начала 1990-х до начала 2030-х годов.
Понимание 2030-х гг. как важного рубежа в развитии страны зафиксировано во вполне конкретных документах. Например, в концепции «национальных целей развития России до 2030 г.». Эти документы сами по себе, разумеется, не гарантируют успеха. Но именно они на самом высоком уровне фиксируют как образ вполне конкретной конечной точки нынешнего периода, так и артикулированное, осознанное намерение завершить сорокалетний цикл развития России, где не придется ностальгировать по Союзу.

Эти десять лет постпериода еще нужно пережить. Но одной рефлексией сыт не будешь, и на помощь приходит главное оружие против любых невзгод – смех.

На своем третьем концерте «Самозванец» он рассказывает:

«Меня часто обвиняют в том, что у меня нет локального патриотизма. Мне говорят: “Вот ты уехал и обсираешь свою Родину, которая тебе дала все”... [Дала] детские травмы? А у меня действительно нет локального патриотизма. Я не понимаю этих людей, которые: (патриотично кричит) “Нижние Ясенки!”. И когда ты им говоришь, что ехать отсюда надо, они отвечают: “Пф… А че твоя Москва? Смотри, какие у меня пролежни ох***ельные, у тебя таких в Москве не будет!” Самый главный у них аргумент это: “Ну ты почувствуй, как дышится”. А я может не дорос до гурмана воздушных потоков, но мне и в Москве круто дышится. Я ни разу не выходил из метро и такой: “Скорее бы домой, подышать полной грудью”. Нет, у меня в деревне пахнет суицидом, вот как там пахнет. В центральной России деревня – это куры, овцы, козы. Но на Севере нету скота, ничего не растет. Поэтому деревня там – это семь пятиэтажек и собаки. Я деревенский житель который не умеет доить корову, зато п***ато соболезную на похоронах».

Комедия русской хтони

«Народный комик, писатель русской действительности, заслуженный эм-си провинциального ночного клуба. Благодаря стендапу решил не спиваться, а стал первым, кто монетизировал тяжелую судьбу», – так написано в профиле комика Олега Орлова. Он вырос в якутском поселке Депутатский, где живет чуть больше двух тысяч человек, а зимой температура стабильно держится в районе -50 градусов. Несколько лет назад Орлов переехал в Москву, но в творчестве остается верен темам, с которых начинал.

нажмите, чтобы
посмотреть отрывок выступления

осторожно: внутри мат!

Потом шутит про то, как его мать варила простыни, с какими угрюмыми лицами едут москвичи в метро, про токсичную маскулинность в российском обществе и неподъемные цены на квартиры. Зал смеется, и оказывается, что у нас у всех, вне зависимости от того, 20 лет тебе или 40, в глубинке ты родился или в столице, есть этот общий русский код. Сергей Орлов простой и честный перед зрителем, не стыдится признавать, что многого боится. «Вы знаете, что еще страшно? Страшно вернуться в бедность, потому что это единственное место, где тебя ждут». И зал снова смеется, потому что до слез правдиво и страшно.

Невролог Вилейанур Рамачандран в книге «Краткий экскурс в человеческое сознание» пишет, что смех развивался как сигнал нам и другим, что то, что может показаться опасным или угрожающим, на самом деле таковым не является. Смеясь, человек сообщает себе: ужасная вещь, с которой я только что столкнулся, на самом деле не так ужасна, как кажется. Так, способность встретить старую травму с юмором вполне можно считать надежным сигналом психологического выздоровления.

Хотя с культурой улыбки в России тяжело, для нас юмор всегда был важным защитным механизмом… или, скорее, оружием. Об этом писал еще академик Дмитрий Лихачев: «Ободрение смехом в самый патетический момент смертельной угрозы всегда было сугубо национальным, русским явлением». Наш юмор, зачастую черный и самоуничижительный, помогает легче претерпевать несправедливость и страдания, а их всегда доставалось с избытком, особенно в прошлом веке. В связи с этим вспоминается, наверное, самый русский анекдот: